Новый день начинается со сбора дров, лёгкого завтрака у костра и более детального осмотра окружающего меня ландшафта и растительности. Вокруг мало что изменилось – хвойные деревья, мхи, болота, полянки и поваленные деревья.

Прогулка по окрестностям надолго не затягивается. Возвратившись к лагерю, я обдумываю дилемму сценария. Первым на ум приходит возникновение конфликта между стремлением заблудившегося человека выбраться из леса самому и вопросом о доверии, принятии помощи от незнакомых людей. От этого можно плавно перейти к темам благодарности и зависимости людей друг от друга в обществе… Хотя что насчёт персонажей и сюжета? Выходит слишком расплывчато, не умею я придумывать сценарии. Как бы я не старался, уповать приходится на воображение самих артистов. Они, как мне видится, способны сами частично додумать линии диалогов, составить внятный сюжет и вплести в него различные мелкие подробности. Иначе, какие же они творческие личности? В моём понимании артистизм включает в себя не только умение играть роль, но и чувствовать, видеть персонажей, становится их частью, предчувствовать реакции и настроения, этим персонажам присущие. Ведь тот факт, что меня назначили главным сценаристом, не отменяет участия других людей в планировании выступления? Впрочем, хватит размышлений, пора взяться за дело.

Я достаю из сумки бумагу и разные канцелярские принадлежности: скрепки, степлер, карандаши и пару ручек. Набор небогатый и крайне примитивный, но удручают другие его явные проблемы – недостаток функциональности, плохое качество материалов и ужасное внешнее состояние. Большая часть бумаги заляпана пятнами и грязью, кое-где на ней видны следы сырости, карандаши выглядят, словно кто-то имел привычку мусолить их во рту и грызть зубами, одна ручка протекает, во второй закончились почти все чернила. Единственный работоспособный инструмент – степлер, но без готовой рукописи и он бесполезен. Работающей ручкой я делаю небольшую зарисовку, набросок будущего сценария, описывающий место действия и знакомящий читателя с некоторыми персонажами. Часть их взята мной из реальной жизни. Собственно, это несколько видоизменённые я, Управляющий и Охотник. Художника я позволю себе пока не вмешивать, лучше придумать кого-нибудь другого, по характеру близкого к главному герою и по мере продолжения спектакля вступающего с ним в споры. Так сказать, ввести человека, связывающего две крайности представленные главным героем и цирковым сообществом. Идею составления сценария можно хорошо использовать. Я могу заявить Управляющему, что без достаточных знаний об его клубе и знакомств с его членами написание постановки будет затруднительно. Объясню я свои условия просто и логично: скажу, что на написание хорошей, живой истории меня вдохновляют реальные личности и события. Если дело выгорит, мне представится возможность собрать информацию об интересующих меня странностях и получить гарантию безопасности до окончания записи сценария. Посмаковав составленный план, я продолжаю писать, давая рекомендации воображаемым актёрам, как, по моему мнению, им лучше обыграть мою первую встречу с Управляющим и Охотником в постановке. У меня будто даже начинает что-то получаться, но паста в ручке очень некстати заканчивается. Выдавив из ручки последние слова следующего предложения, я откладываю её в сторону и быстро соображаю, у кого имеются запасные пишущие инструменты. Долго вспоминать не приходится – у Художника, у кого ж ещё? Собираясь, я беру с собой бумагу с карандашами, спички, топорик и компас – нужно быть готовым ко всему. Все вещи с лёгкостью умещаются в почтовой сумке, и я снова убеждаюсь в её несомненной полезности…

Я ожидал увидеть ни на йоту не изменившуюся картину лагеря Художника, произвёдшего на меня впечатление человека, не любящего копаться в нагромождениях своих вещей и предпочитающего хаос порядку, но я ошибся в своих ожиданиях. Художник снуёт между навесом и полками возле мольберта, извлекая на белый свет пыльные полотна и потрёпанные тетради, в которых вероятно содержатся наброски его прошлых и будущих картин. Заметив меня, он бросает работу и машет рукой, приглашая подойти поближе. Художник неожиданно становится разговорчивым и общительным. Похоже, у него случаются резкие смены настроения. Держится он естественно, но я не могу избавиться от ощущения обмана - человека словно подменили.

- Здравствуйте, я слышал, вы собираетесь присоединиться к группе артистов в роли главного сценариста? – Я на короткое время впадаю в ступор, силясь понять, подтрунивает Художник надо мной или нет. Сложно сказать, по видимости я начинаю цепляться к словам, исходя из его подозрительно изменившегося поведения.

- Да, правда, по воле случая – я не профессионал… Не имею за плечами опыта написания постановок.

- Мне нравится ваша искренность. Однако, право, не стоит так корить себя за неопытность – кое-какие собеседники могут принять ваш критицизм за слабость или, того и гляди, за полное невежество.

- Приму к сведению ваш совет. Не хотелось лишний раз навязываться, но я снова нуждаюсь в вещах, а именно, в шариковых ручках.

- Не проблема, за ними мне идти далеко не надо. Пожалуйста! – Художник роется в кармане халата и передаёт мне нетронутую упаковку ручек – чего у него только не припасено, не перестаю удивляться.

- Спасибо, не буду вас отвлекать…

- Погодите, я не собираюсь никуда вас прогонять! Неужели вы всерьёз приняли моё поведение накануне? Творческий процесс требует глубокой сосредоточенности, только и всего!

- Я всё понимаю, но не вижу меж нами общих тем для разговоров, а болтать просто так, ни о чём, не в моих правилах.

- Нет, я хотел всего лишь спросить, не хотите ли вы взглянуть на мои картины? Встретить достойного и не безразличного к искусству человека из внешнего мира здесь редкость, а мне так хочется поделиться с кем-то своими впечатлениями, воплощёнными в живописи!

- Не понимаю, я думал, вы состоите в клубе людей, одержимых искусством, творчеством и ничем кроме этого. Вы можете мне объяснить, в чём тут дело? Я нахожусь в вашей организации второй день, а услышанных нонсенсов мне хватило бы и на год.

- Объяснить порядки клуба? Честно говоря, я сам состою в нём формально и отношения к другим артистам не имею. Если начать делиться с вами увиденным мною, у вас возникнут недопонимания относительно происходящего. Нет нужды форсировать события – лично вам никакой опасности не угрожает.

- Ну ладно, попробую сам докопаться до истины. Что там с картинами? Я не прочь на них посмотреть.

- Проходите, присаживайтесь на стул возле мольберта - рядом на полках возле него и разложены некоторые мои работы. Я продолжу прибираться, пока вы смотрите. Будут вопросы – задавайте, не стесняйтесь.

Художник куда-то удаляется. Я подхожу к полкам и начинаю перебирать картины, разложенные то ли по тематикам, то ли в хронологическом порядке. В первой подборке содержатся городские пейзажи и изображения бытовых дел, нагоняющих тоску неприкрытой серой обыденностью и тёмными тонами. Какие бы погодные условия не изображались, цвета выбраны грязные и тусклые, какие бы происшествия не происходили, интереса они не вызывают. Изображённые люди выглядят как безжизненные собрания разных нарисованных форм, ничем по виду не отличающихся от зданий, деревьев и других составляющих окружающей их среды. Все картины в целом похожи на некое схематичное изображение реальности, ориентированное на максимальную грубость и простоту. Художник будто намеренно желает исключить всяческий элемент человеческого восприятия окружающей среды, пытается представить, как могли выглядеть люди, их окружение со стороны… Но с чьей стороны? Тут не вполне ясно – выражает Художник своё настроение или экспериментирует, стараясь исказить саму реальность, чтобы произвести впечатление на того, кто смотрит на рисунок. По-моему, и то и другое присутствует в равной степени. Я перехожу к следующему собранию картин, тоже пейзажам, но противоположной направленности. На них внимание уделяется описанию природы, причём Художник не просто переносит на холст увиденное, но и, безусловно, превозносит красоты лесов, полей, рек и деревьев. Цвета и оттенки яркие, пёстрые, в кое-каких местах у меня даже рябит в глазах от множества мелких деталей. Заметна объёмность живописи: природные объекты часто выходят на передний план, отдельные ветки, листья и травинки нарисованы крупно, однако практически ничего не заслоняют, вписываясь в композицию и дополняя собой дальние виды. Следующая стопка картин сразу привлекает моё внимание: на рисунке, лежащем сверху, изображено дерево, под которым я стою. На последующих холстах, по-видимому, зафиксированы участки той самой сельской дороги, по которой путешествуют бродячие артисты. Бегло просмотрев оставшиеся пейзажи, я брожу около мольберта и вскоре натыкаюсь на навес возле дерева. Художника нигде так и не видно. Судя по всему, он решил прогуляться, чтобы найти в лесу дрова или набраться впечатлений для написания новых картин. Под навесом в кучи свалено походное снаряжение и папки с листами, и я от скуки начинаю рыться в этих вещах. За туристическим рюкзаком, прислонённым к стенке навеса, я обнаруживаю почтовую сумку, такую же, как у меня, но в лучшем состоянии. Из неё высовывается ещё одна папка с рисунками. Стоит взглянуть и на них, раз уж Художник оставил меня присматривать за его лагерем. Первый рисунок оказывается не пейзажем, а портретом. Изображённый на нём человек сидит боком к зрителю, он необычайно толст и смотрится довольно отталкивающе: дряблые руки и ноги, обвисший живот, чуть ли не тройной подбородок, лицо, криво измазанное белым цирковым гримом, облезшая цветастая рубашка кислотных цветов, явно ему малая. На голове у него клок слипшихся потных волос, в левой руке полупустая бутылка, на ногах – клоунские штаны и башмаки, из одного из них наружу торчат пальцы ног. Клоун развалился на низкой табуретке, почти вплотную к его спине расположен трейлер, покрытый толстым слоем грязи. Несмотря на убогое окружение, с лица Клоуна, спрятавшись среди складок жира и морщин, смотрит жутковатая улыбка. Первое моё предположение – Клоун напился, не в состоянии смириться со своим жалким нынешним положением. Продолжив рассматривать детали портрета, я понимаю, почему моя гипотеза не совсем верна – поза Клоуна и выражение его глаз не говорят о состоянии опьянения и бутылка – не главная деталь, позволяющая понять его личность. Сперва я замечаю – наполовину прикрытые глаза не замутнены алкоголем, напротив, они за чем-то увлечённо наблюдают и восторженно блестят. Правая рука Клоуна согнута в локте и опирается ладонью на бедро, и кажется, что он с любопытством слушает кого-то. Собеседника на картине не видно, но, если проследить за взглядом глаз Клоуна, становится понятно, что он уставился на пустое место. Я сначала не верю сделанному выводу, очень уж убедительно смотрится поведение и манеры, по которым можно выявить человека, ведущего оживлённый диалог. Но мало-помалу во мне крепнет уверенность – да, Клоун разговаривает с человеком, видным лишь ему самому. После такого думается, остальные картины покажутся скучными. Впрочем, следующий рисунок заставляет меня по-настоящему понервничать. На нём аккуратный молодой человек, облачённый в нарядный костюм, комбинацию бежевого сюртука и брюк, валяется в жидкой грязи лицом вниз, над ним нависает чья-то тень. Рядом с руками, распластанными по земле, лежит скрипка со смычком. Создаётся впечатление, что Музыкант бежал куда-то, по пути споткнулся и упал в грязь. Вспоминая прошлый рисунок, я прежде всего смотрю на выражение видимой части его лица и на положение тела. Голова человека повёрнута влево, словно он прилёг отдохнуть, глаз закрыт, на лице застыла покорность судьбе смешанная с безразличием, но тело напряжено, прижато к земле, пальцы рук вдавлены в грязь. Налицо конфликт между инстинктом самосохранения и внутренним согласием человека умереть. Нависшая над Музыкантом тень принадлежит, вне всяких сомнений, другому человеку, и всё же идентифицировать её трудно. Я было собираюсь перейти к остальным холстам, но вдруг обращаю внимание на часть ноги в нижнем правом углу картины. Нога обута в кирзовый сапог – могу поклясться, я видел такой же на Охотнике. Убирая картину обратно в сумку, я крепко задумываюсь и не замечаю, как машинально беру в руки следующий рисунок. Посреди раздумий я улавливаю недалёкие звуки ходьбы и шуршание травы с листьями. Почувствовав себя лазутчиком во вражеском стане, я успеваю мельком посмотреть на третью картину и, скрыв следы своего присутствия, возвратиться к мольберту. Художник приходит с прогулки с тем же жизнерадостным и общительным настроением, на его вопросы я отвечаю уклончиво, кое-где положительно отзываясь о пейзажах. Передо мною до сих пор стоит образ последней увиденной картины – на ней за стойкой в лотке Управляющего вместо него на задних копытах стоит козёл со сложенными за спиной крыльями, похожий на изуродованного пегаса.

<< >>